Неточные совпадения
Эта предосторожность была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся
рукой… и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши
удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его
руки и держал его крепко.
Но и тут не поддался лях, все еще силился нанести врагу
удар, но ослабела упавшая вместе с саблею
рука.
— Ступайте! — говорил один из них, отворяя одною
рукою дверь, а другую подставляя своему товарищу для принятия от него
ударов.
Это было истинным громовым
ударом для Ивана Матвеевича. Он вынул документ и показал трепещущим средним пальцем правой
руки ногтем вниз, на подпись Обломова и на засвидетельствование маклера.
Удары градом сыпались:
— Убью! пиши к родителям! —
«Убью! зови попа!»
Тем кончилось, что прасола
Клим сжал
рукой, как обручем,
Другой вцепился в волосы
И гнул со словом «кланяйся»
Купца к своим ногам.
Вдруг она сжалась, затихла и с испугом, как будто ожидая
удара, как будто защищаясь, подняла
руки к лицу. Она увидала мужа.
В соседней бильярдной слышались
удары шаров, говор и смех. Из входной двери появились два офицера: один молоденький, с слабым, тонким лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса в их полк; другой пухлый, старый офицер с браслетом на
руке и заплывшими маленькими глазами.
— Это что за фантазия! Дайте-ка ваш пульс пощупать. — Базаров взял ее
руку, отыскал ровно бившуюся жилку и даже не стал считать ее
ударов. — Сто лет проживете, — промолвил он, выпуская ее
руку.
«Это — свойство художника, — подумал он, приподняв воротник пальто, засунул
руки глубоко в карманы и пошел тише. — Художники, наверное, думают так в своих поисках наиболее характерного в главном. А возможно, что это — своеобразное выражение чувства самозащиты от разрушительных
ударов бессмыслицы».
Дуняша положила
руку Лютова на грудь его, но
рука снова сползла и палец коснулся паркета. Упрямство мертвой
руки не понравилось Самгину, даже заставило его вздрогнуть. Макаров молча оттеснил Алину в угол комнаты,
ударом ноги открыл там дверь, сказал Дуняше: «Иди к ней!» — и обратился к Самгину...
Парень не торопясь поймал багор, положил его вдоль борта, молча помог хромому влезть в лодку и сильными
ударами весел быстро пригнал ее к берегу. Вывалившись на песок, мужик, мокрый и скользкий, разводя
руки, отчаянно каялся...
— Штыком! Чтоб получить
удар штыком, нужно подбежать вплоть ко врагу. Верно? Да, мы, на фронте, не щадим себя, а вы, в тылу… Вы — больше враги, чем немцы! — крикнул он, ударив дном стакана по столу, и матерно выругался, стоя пред Самгиным, размахивая короткими
руками, точно пловец. — Вы, штатские, сделали тыл врагом армии. Да, вы это сделали. Что я защищаю? Тыл. Но, когда я веду людей в атаку, я помню, что могу получить пулю в затылок или штык в спину. Понимаете?
Летний дождь шумно плескал в стекла окон, трещал и бухал гром, сверкали молнии, освещая стеклянную пыль дождя; в пыли подпрыгивала черная крыша с двумя гончарными трубами, — трубы были похожи на воздетые к небу
руки без кистей. Неприятно теплая духота наполняла зал, за спиною Самгина у кого-то урчало в животе, сосед с левой
руки после каждого
удара грома крестился и шептал Самгину, задевая его локтем...
Он чувствовал себя в силе сказать много резкостей, но Лютов поднял
руку, как для
удара, поправил шапку, тихонько толкнул кулаком другой
руки в бок Самгина и отступил назад, сказав еще раз, вопросительно...
За спиною Самгина, толкнув его вперед, хрипло рявкнула женщина, раздалось тихое ругательство,
удар по мягкому, а Самгин очарованно смотрел, как передовой солдат и еще двое, приложив ружья к плечам, начали стрелять. Сначала упал, высоко взмахнув ногою, человек, бежавший на Воздвиженку, за ним, подогнув колени, грузно свалился старик и пополз, шлепая палкой по камням, упираясь
рукой в мостовую; мохнатая шапка свалилась с него, и Самгин узнал: это — Дьякон.
Он взмахнул
рукою так быстро, что Туробоев, мигнув, отшатнулся в сторону, уклоняясь от
удара, отшатнулся и побледнел. Лютов, видимо, не заметил его движения и не видел гневного лица, он продолжал, потрясая кистью
руки, как утопающий Борис Варавка.
Она задохнулась, замолчала, двигая стул, постукивая ножками его по полу, глаза ее фосфорически блестели, раза два она открывала рот, но, видимо, не в силах сказать слова, дергала головою, закидывая ее так высоко, точно невидимая
рука наносила
удары в подбородок ей. Потом, оправясь, она продолжала осипшим голосом, со свистом, точно сквозь зубы...
Водопроводчик замахнулся на него левой
рукой, но Яков подбил
руку под локоть, отвел
удар...
— Нужно, чтоб дети забыли такие дни… Ша! — рявкнул он на женщину, и она, закрыв лицо
руками, визгливо заплакала. Плакали многие. С лестницы тоже кричали, показывали кулаки, скрипело дерево перил, оступались ноги,
удары каблуков и подошв по ступеням лестницы щелкали, точно выстрелы. Самгину казалось, что глаза и лица детей особенно озлобленны, никто из них не плакал, даже маленькие, плакали только грудные.
Самгин сквозь очки исподлобья посмотрел в угол, там, среди лавров и пальм, возвышалась, как бы возносясь к потолку, незабвенная, шарообразная фигура, сиял красноватый пузырь лица, поблескивали остренькие глазки, в правой
руке Бердников ‹держал› бокал вина, ладонью левой он шлепал в свою грудь, —
удары звучали мягко, точно по тесту.
Как-то вечером, когда в окна буйно хлестал весенний ливень, комната Клима вспыхивала голубым огнем и стекла окон, вздрагивая от
ударов грома, ныли, звенели, Клим, настроенный лирически, поцеловал
руку девушки. Она отнеслась к этому жесту спокойно, как будто и не ощутила его, но, когда Клим попробовал поцеловать еще раз, она тихонько отняла
руку свою.
Вечером эти сомнения приняли характер вполне реальный, характер обидного, незаслуженного
удара. Сидя за столом, Самгин составлял план повести о деле Марины, когда пришел Дронов, сбросил пальто на
руки длинной Фелицаты, быстро прошел в столовую, забыв снять шапку, прислонился спиной к изразцам печки и спросил, угрюмо покашливая...
Его убийца хладнокровно
Навел
удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно,
В
руке не дрогнул пистолет.
И что за диво?.. Издалёка,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы,
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он
руку поднимал!..
Иногда хозяин побежденного петуха брал его на
руки, доказывал, что он может еще драться, и требовал продолжения боя. Так и случилось, что один побежденный выиграл ставку. Петух его, оправившись от
удара, свалил с ног противника, забил его под загородку и так рассвирепел, что тот уже лежал и едва шевелил крыльями, а он все продолжал бить его и клевом и шпорами.
Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он держит
руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым
ударом и даже
руки поднять, чтобы заслониться, не смеет — и это человек до того доведен, и это человек бьет человека!
Несколько арестантов, сняв шапки, подошли к конвойному офицеру, о чем-то прося его. Как потом узнал Нехлюдов, они просились на подводы. Нехлюдов видел, как конвойный офицер молча, не глядя на просителя, затягивался папиросой, и как потом вдруг замахнулся своей короткой
рукой на арестанта, и как тот, втянув бритую голову в плечи, ожидая
удара, отскочил от него.
Тебе на голову валятся каменья, а ты в страсти думаешь, что летят розы на тебя, скрежет зубов будешь принимать за музыку,
удары от дорогой
руки покажутся нежнее ласк матери.
—
Удар твой… сделал мне боль на одну минуту. Потом я поняла, что он не мог быть нанесен равнодушной
рукой, и поверила, что ты любишь меня… Тут только представилось мне, что ты вытерпел в эти недели, вчера… Успокойся, ты не виноват, мы квиты…
Она улыбнулась ему, протянула
руку, дала милые права дружбы над собой — и тут же при нем падала в отчаянии под тяжестью
удара, поразившего ее так быстро и неожиданно, как молния.
Но когда настал час — «пришли римляне и взяли», она постигла, откуда пал неотразимый
удар, встала, сняв свой венец, и молча, без ропота, без малодушных слез, которыми омывали иерусалимские стены мужья, разбивая о камни головы, только с окаменелым ужасом покорности в глазах пошла среди павшего царства, в великом безобразии одежд, туда, куда вела ее
рука Иеговы, и так же — как эта бабушка теперь — несла святыню страдания на лице, будто гордясь и силою
удара, постигшего ее, и своею силою нести его.
Учитель-немец, как Васюков, прежде всего исковеркал ему
руки и начал притопывать ногой и напевать, следя за каждым
ударом по клавишу: а-а-у-у-о-о.
В полночь раздавались
удары бубна в
руках «дяди Володи»… Это первый сигнал. Художники кончают работать. Через десять минут еще бубен…
Но лишь коснулась его
рука ее
руки, она вскочила с криком ужаса, как поднятая электрическим
ударом, стремительно отшатнулась от молодого человека, судорожно оттолкнула его...
Старик как-то заморгал и, держа шапку в
руках, опять забежал вперед и загородил отцу дорогу. Глаза отца сверкнули гневом. Януш говорил тихо, и слов его мне не было слышно, зато отрывочные фразы отца доносились ясно, падая точно
удары хлыста.
— Экой ты какой! Разве супротив закона можно идти? Конечно, все дело
рук человеческих. Ну, вместо тридцати
ударов мы назначим эдак пяточек.
Мальчишки бежали за ним, лукая камнями в сутулую спину. Он долго как бы не замечал их и не чувствовал боли
ударов, но вот остановился, вскинул голову в мохнатой шапке, поправил шапку судорожным движением
руки и оглядывается, словно только что проснулся.
Полежав немного, дядя приподнимается, весь оборванный, лохматый, берет булыжник и мечет его в ворота; раздается гулкий
удар, точно по дну бочки. Из кабака лезут темные люди, орут, храпят, размахивают
руками; из окон домов высовываются человечьи головы, — улица оживает, смеется, кричит. Всё это тоже как сказка, любопытная, но неприятная, пугающая.
Последнюю фразу Зося почти крикнула и, закрыв лицо
руками, покорно ждала смертельного
удара.
Удар был нанесен так неожиданно, что у Бахарева как-то все завертелось в глазах, и он в смущении потер
рукой свою больную ногу.
Ночью с Ляховским сделался второй
удар. Несмотря на все усилия доктора, спасти больного не было никакой возможности; он угасал на глазах. За час до смерти он знаком попросил себе бумаги и карандаш; нетвердая
рука судорожно нацарапала всего два слова: «Пуцилло-Маляхинский…» Очевидно, сознание отказывалось служить Ляховскому, паралич распространялся на мозг.
У Гани в глазах помутилось, и он, совсем забывшись, изо всей силы замахнулся на сестру.
Удар пришелся бы ей непременно в лицо. Но вдруг другая
рука остановила на лету Ганину
руку.
Кто угодно выскажи ему то же самое, что говорила Устенька, не было бы так обидно, а тут
удар был нанесен такою чистою и хорошею
рукой.
По всей вероятности, пан Казимир уехал бы в Сибирь со своими широкими планами, если б его не выручила маленькая случайность. Еще после пожара, когда было уничтожено почти все Заполье, Стабровский начал испытывать какое-то смутное недомоганье. Какая-то тяжесть в голове, бродячая боль в конечностях, ревматизм в левой
руке. Все это перед рождеством разрешилось первым
ударом паралича, даже не
ударом, а ударцем, как вежливо выразился доктор Кацман.
Изрубили его, у него вытек один глаз от
ударов, и два пальца на левой
руке были тоже отрублены…
— Когда с Груней мы к нему приехали, был он без языка и только одной
рукой владел немножко. Груня поехала в Рязанскую губернию за дочерью его. И в тот день, как они воротились, другой
удар случился с ним. Так и покончил жизнь.
Он выбежал на улицу и увидал, что впереди работники ведут со связанными
руками Илью да Минея, а за ними трех рабочих, всех в крови от
ударов ломами.
Затрепетала Дуня, увидя страшное самоистязанье, слыша дикие вопли, бешеные крики, звонкие
удары плетей и батогов. Едва не упала она от ужаса в обморок. Быстро схватила ее за
руку Варенька и силой повлекла от богадельни.
По воскресеньям он аккуратно ходил к обедне. С первым
ударом благовеста выйдет из дома и взбирается в одиночку по пригорку, но идет не по дороге, а сбоку по траве, чтобы не запылить сапог. Придет в церковь, станет сначала перед царскими дверьми, поклонится на все четыре стороны и затем приютится на левом клиросе. Там положит
руку на перила, чтобы все видели рукав его сюртука, и в этом положении неподвижно стоит до конца службы.
Для его прощаний с публикой написана была и новая драма, где он, и по пьесе старик, пораженный
ударом судьбы, сходит мгновенно с ума и начинает, в припадке безумия, танцевать по комнате со стулом в
руках.
«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! —
Скрежеща, мыслит Кочубей, —
Я пощажу твою обитель,
Темницу дочери моей;
Ты не истлеешь средь пожара,
Ты не издохнешь от
удараКазачьей сабли. Нет, злодей,
В
руках московских палачей,
В крови, при тщетных отрицаньях,
На дыбе, корчась в истязаньях,
Ты проклянешь и день и час,
Когда ты дочь крестил у нас,
И пир, на коем чести чашу
Тебе я полну наливал,
И ночь, когда голубку нашу
Ты, старый коршун, заклевал...